Новости

Российская модернизация: институциональные ловушки и цивилизационные ориентиры

By 16.11.10 No Comments

Находящийся в центре общественных, политических и экспертных дискуссий призыв к модернизации России требует встраивания в систему внешних ограничителей (ускорителей). Ведь речь идет о том, чтобы запустить и успешно провести этот процесс в координации с быстро меняющейся мировой экономикой, системой международных отношений и, конечно, с учетом новых тенденций в общественно-политическом и социальном развитии наиболее влиятельных стран.
 Это существенно усложняет задачу. Ведь одно дело – взять за образцы нынешние институты обществ, которые мы сами должны признать передовыми. Совершенно другая задача – стремиться не повторять механически то, что в этих странах изживается под влиянием общественного прогресса, а проанализировать наметившиеся там тенденции развития и стремиться к их имплантации в России. Т.е., говоря иными словами, нужно выбрать между догоняющей модернизацией и модернизацией поисковой, когда Россия активно включается в мейнстрим идейных поисков, которые сейчас идут на Западе. Думаю, что второй вариант, несмотря на свою сложность, только и может дать шанс на то, что Россия, наконец, попадет в когорту цивилизационных маяков, вернет себе (уже в новом, несоветском качестве) статус страны первого ряда. Отличие стран, которые обладают этим статусом – нахождение в авангарде мирового развития – от изобретения новых технологий до формирования реального социального государства, проживание в котором является заветной мечтой людей из стран второго, третьего и последующих рядов.
 Очевидно, что нынешняя Россия не только не входит в число стран первого ряда, но быстро теряет остающиеся шансы когда-либо попасть в него. Главная причина этого – архаичность (а то и простое отсутствие) институтов, механизмов и процедур, четко регламентирующих экономическую, социальную и общественно-политическую жизнь в стране. Развитие происходит в режиме «ручного управления», «по понятиям», «по знакомству» и т.п. алгоритмах. И всё это окутано созданными за последние годы имитациями конкуренции, выборов, свободы слова. Подробно анализировать это состояние – не цель данной статьи. Единственное, на что хотелось бы обратить внимание – это крайняя управленческая (а значит и экономическая, социальная и политическая) неэффективность такого рода системы принятия решений. Например, страна так и не смогла воспользоваться свалившимися на нее в начале 2000-х деньгами от сырьевого экспорта для реальной диверсификации экономики, а значит и повышения ее конкурентоспособности в мире. В социальной сфере государство ухитрилось не уменьшить, а увеличить (даже согласно официальной статистике ) различия в доходах населения, расколоть систему здравоохранения на два сектора (формально бесплатный, предоставляющий низкокачественные услуги, и формально и неформально платный), снизить качество как общего, так и профессионального образования. В целом по индексу развития человеческого потенциала Россия на пике экономического роста 2000-х занимала всего лишь 71-е место в мире . 
 Именно поэтому не просто отказ от нынешних порочных российских практик, и не просто заимствование нынешних передовых институтов, а участие в формировании обновленных институтов экономической и социально-политической жизни цивилизационного пространства, которое весьма условно можно назвать европейским,  и их внедрение в ткань российской жизни и есть суть предстоящей модернизации. 
 На этом пути есть несколько ловушек.
Первая из них: поддаться соблазну свести модернизацию лишь к некоему материально осязаемому и точечному проекту типа иннограда Сколково. Вот что пишет в своей статье «Как создать Кремниевую долину» один из крупнейших западных экспертов Пол Грэм :
 «Если вы хотите создать вторую Кремниевую долину, то вам необходим университет, но один из лучших в мире. Он должен быть достаточно хорош, чтобы притягивать лучших за тысячи километров (…).
Однако даже выдающегося университета недостаточно. Это лишь зерно. Его надо посадить в подходящую почву, иначе оно не прорастет. Чтобы инновационные проекты появлялись как грибы после дождя, университет должен быть расположен в городе, который имеет другие достоинства кроме университета. Как показывает опыт (…), привлекает город, имеющий индивидуальность. Он не должен производить впечатление только что сошедшего с конвейера, где всюду однотипные новостройки. Поэтому нельзя доверять правительству решение, каким быть будущему городу. И конечно, он должен быть пронизан духом молодости, потому что инновации – дело молодых».
 Это описание процесса никак не подходит к «Сколково»: во-первых, нет университета (например, типа Стэнфорда) и не планируется его создать, во-вторых, находящийся рядом город Москва быстро теряет свою индивидуальность и поражен всеми пороками современной России, и, в-третьих, государство определяет, каким быть будущему этого проекта.
 Но не менее интересно другое. Силиконовая долина в том виде, в каком ее представляют себе наши идеологи, в развитых странах на самом деле уходит в прошлое.
 Вот что пишет, в частности, известный американский социолог Ричард Флорида в книге «Креативный класс. Люди, которые меняют будущее», изданной в 2007 году :
 «Мне трудно пропагандировать такие места, как Силиконовая долина, которые относятся к классическим высокотехнологичным сообществам с низким социальным капиталом, населенным индивидуалистами, не интересующимися политикой, актуальными проблемами или чем-либо еще за пределами их собственной жизни. Переход к такому обществу меня беспокоит. С другой стороны, я не думаю, что было бы желательно — или даже возможно — вернуться к тому типу общества, который существовал раньше. Он попросту не соответствует принципам, по которым люди живут и работают в креативной экономике. Существует реальная потребность в новой модели, и ее осознает растущее число людей. Все больше и больше участников моих интервью и фокус-групп уезжает из мест вроде Силиконовой долины, чтобы строить настоящую жизнь в реальном месте. Они хотят найти баланс между индивидуализмом и принадлежностью к некоему сообществу, причем не старообразному сообществу романтиков типа Патнэма, а новому, более открытому типу. Я считаю, что такие города, как Чикаго, Сиэтл или Миннеаполис, с их высокими показателями в «индексе креативности», богатым историческим наследием и развитым в разумных пределах чувством сообщества, обладают потенциалом для сочетания инноваций и экономического роста с аутентичным сообществом и более удачным образом жизни. За пределами США хороший баланс между открытостью, терпимостью и ярко выраженным чувством сообщества сумели достичь такие города, как Дублин и Торонто».
 Это к вопросу о территориальных сгустках интеллекта уже не XX-го, а XXI века. На майской (2010 года) встрече руководства Российского Союза промышленников и предпринимателей и Торгово-промышленной палаты России с первым заместителем руководителя Администрации Президента  Владиславом Сурковым глава ТПП Евгений Примаков недоумевал: если стоит задача построения инновационной среды в стране, то почему государство решило создать территориально замкнутый инноград. Непонятно, каким образом «Сколково» будет взаимодействовать с уже существующими научными центрами – НИИ, технопарками, особыми экономическими зонами. Неясно, каким государство видит взаимодействие между предпринимателями-резидентами иннограда и остальными бизнесменами . Эти вопросы Евгения Примакова указывают на очень важный аспект российской модернизации: последовательность действий по ее запуску.
 Можно, как предлагается авторами идеи о «Сколково», начать с чистого листа с надеждой на то, что когда-нибудь из этого стерильного инкубатора пройдет модернизационный сигнал по всей стране. Но слишком велики шансы на то, что без создания хотя бы базовой общенациональной институциональной среды (свобода частной инициативы; честная конкуренция — и не только в экономике; независимая судебная система; эффективные правоохранительные органы; государство, адекватное масштабу стоящих перед страной задач и т.д.) даже самые вроде бы перспективные территориально привязанные инновационные проекты могут оказаться неудачными. Это тем более вероятно в связи с упомянутой выше тенденцией к разукрупнению, а затем и отмиранию всякого рода территориально обособленных «долин» в наиболее развитых странах как рудиментов XX века. Современные информационные технологии и новейшие средства коммуникации позволяют успешно работать в исследовательской сфере коллективам, объединившим людей, проживающих в разных уголках земного шара. Поэтому российское увлечение территориально обособленными научными центрами — это в лучшем случае элемент догоняющей модернизации, не позволяющей, как уже отмечено, даже в исторической перспективе России войти в круг стран первого ряда. 
 Вторая ловушка, органически вытекающая из только что описанного «сколковского синдрома»: ограничение модернизации только технологическим аспектом. При этом предполагается, что государство каким-то чудесным образом (т.е. не поменяв институциональную среду) запускает процесс обновления основных фондов в экономике. Но эта схема действий может быть относительно эффективна только на стадии индустриализации, когда государство напрямую контролирует все основные производственные активы и является практически единственным источником инвестиций. Характерный пример – Советский Союз конца 20-х – начала 30-х годов прошлого века. А если говорить о политической оболочке этого сценария – то его реализация возможна только в условиях тоталитарного или авторитарного режима. Свежие примеры из практики последних десятилетий – Малайзия, Южная Корея и, конечно, Китай. 
Можно ли установить статистическую связь между уровнем демократии и экономическим ростом?
Исчерпывающим образом об этом пишут Сергей Гуриев и Олег Цывинский :
«Самый простой метод — сравнить, как быстро растут страны с разным уровнем демократии. В последние 15 лет был проведен целый ряд межстрановых эконометрических исследований экономического роста. Эта работа, проделанная несколькими экономистами, позволяет сделать два основных вывода. Первый: экономики демократий и диктатур растут в среднем примерно одним и тем же темпом. Это результат работ известного макроэкономиста Роберта Барро, который учитывает все общепринятые факторы, влияющие на экономический рост: начальный уровень дохода, уровень образования и т. д. Второй вывод: рост в демократиях существенно более устойчив, чем в диктатурах. Экономисты Тимоти Бесли и Маса Кудамацу в недавней статье показывают, что если посмотреть на изменение темпов роста в одной и той же стране, то окажется, что волатильность роста в демократиях гораздо ниже, чем в диктатурах. Более того, подавляющее большинство и экономических прорывов, и экономических катастроф произошли в диктатурах.
Впрочем, межстрановые исследования не всегда точны — ведь все различия между странами учесть трудно. Поэтому экономисты изучают не только средние уровни роста между странами, но и рост в одной и той же стране при смене режима — другими словами, стремятся понять, как переходы от диктатуры к демократии и обратно влияют на рост. Такую работу в 2008 г. проделали ведущие специалисты в области политической экономии Торстен Перссон и Гвидо Табеллини. Они проанализировали факторы, влияющие на переход к демократии или диктатуре. Перссон и Табеллини сопоставили экономический рост в странах, похожих с точки зрения вероятности такого перехода, сравнив страны, которые перешли к демократии, с теми, которые остались диктатурами. Оказалось, что переход к демократии повышает средний темп роста на 1% в год в течение 10 лет после перехода. Переход к диктатуре снижает темп роста на 2% в год в течение 10 лет.
Убедительны ли такие статистические результаты? В конце концов достаточно одного примера успешной экономической модернизации. Если Россия успешно пойдет по пути Южной Кореи, то разве важно, что Корея является исключением, а не правилом? В этом случае как раз и полезна работа Бесли и Кудамацу, которые сравнивают успешные и неуспешные авторитарные режимы, используя не только количественные, но и качественные методы. Это позволяет ответить на вопрос, почему одни авторитарные режимы добиваются успеха в модернизации, а другие нет. Оказывается, что успешные авторитарные режимы отличаются двумя ключевыми чертами — регулярной ротацией руководителей и меритократией (системой, поощряющей карьерный рост по заслугам, а не в силу лояльности или коррупции). В таких режимах правящая элита удерживается у власти именно потому, что ее лидеры регулярно обновляются, и потому, что к власти приходят наиболее перспективные представители следующего поколения. Именно так устроена система власти в Китае и, к сожалению, не так — в России».
  Что касается третьей ловушки на пути к эффективной модернизации страны, то это втягивание интеллектуальной элиты страны в дискуссию, подвергающей сомнению перспективность таких базовых институтов современной европейской (а точнее — европоцентричной) цивилизации как демократия и рыночная экономика.
Конечно, последние события показали, что оба этих института находятся в кризисе. Но кризис кризису рознь. В данном случае мы имеем дело с ситуацией,  когда сбрасывается отжившая, устаревшая оболочка, но не уничтожаются базовые основы. Наоборот, их функционирование должно получить «второе дыхание». Вовремя увидеть это и не препятствовать нормальному развитию событий — в этом, видимо, и состоит суть начавшейся модернизации цивилизации европейского типа, в которой деятельное участие должна принять и Россия.

Какие же базовые основы цивилизации европейского типа, оставаясь неизменными, сейчас начинают приобретать новый вид?
Во-первых, это положение личности в обществе. Путем долгого развития в странах, по выражению Президента России Дмитрия Медведева , «современной демократии» сложился баланс между свободой индивидуума и деятельностью государства. Отброшены в прошлое, как морально и социально неприемлемые, а также экономические неэффективные (см. выше) всевозможные тоталитарные, авторитарные и корпоративистские модели, «управляемые» и прочие подобные демократии.
Во-вторых, это саморегулирование общественно-политических процессов, работа институтов, а не «ручной режим» со стороны государства.
В-третьих, это продвижение к непротиворечивому сосуществованию универсальных ценностей, унифицирующих реалий глобализирующегося мира и этнической, религиозной и культурной идентичностью. 
В-четвертых, это честная конкуренции — прежде всего в экономике и политике.
В-пятых, это социальная интеграция, которая предполагает, что ни одна из сколько-нибудь значимых групп населения — в рамках институтов социальной солидарности — не оказывается выброшенной за борт общественной жизни.
Что же меняется? Что отмирает, а что нарождается?
Прежде всего, формируется новая система жизненных приоритетов как личности, так и общества в целом. Простая погоня за ростом личного состояния или ВВП страны перестает быть мерилом и индивидуального, и национального успеха. Конечно, это становится возможным только при прохождении значимого периода т.н. «общества потребления», т.е. должно произойти насыщение преимущественной части населения (например, среднего класса) материальными благами и начаться переориентация поведения. Косвенным указанием на это является недавнее утверждение нобелевского лауреата Джозефа Стиглица о том, что для оценки экономического состояния нужно больше сосредотачиваться на уровне жизни каждого человека. По словам этого выдающегося экономиста, последние годы мир с нездоровым интересом следил за ростом ВВП, то есть за количеством товаров и услуг, которое производит экономика. Поглощенность этим единственным индикатором заставила проглядеть другие важные факторы — такие как социальную цену безработицы и воздействие на здоровье нации загрязнения окружающей среды. Банкам было разрешено выдавать невероятные суммы денег, подслащивая сегодняшний день в залог завтрашнего, тем самым готовя площадку для самого серьезного кризиса с 1930-х годов .
  «Мы смотрели на ВВП как на показатель, доказывавший, как хорошо все идет, но этот показатель не мог ответить на вопрос — насколько долго может продержаться этот рост. Так что то, что начиналось как оценка состояния рынка переросло в способ оценивать социальную характеристику, что в корне неверно», — заявил Стиглиц.
 Вместо того, чтобы концентрироваться на товарах и услугах, которые производит экономика, властям стоит сфокусироваться на материальном благосостоянии людей, на оценке их доходов и потребления одновременно с состоянием их здоровья и их образовательным уровнем Раньше кредиты стимулировали потребление, а потребление переводилось в более быстрый экономический рост. В теории все хорошо, и казалось, что это может длиться долго .
Можно вспомнить и знаменитый доклад «Пределы роста» (1972 год), в котором содержался следующий вывод: «Если современные тенденции роста численности населения, индустриализации, загрязнения природной среды, производства продовольствия и истощения ресурсов будут продолжаться, в течение следующего столетия мир подойдет к пределам роста. В результате, скорее всего, произойдет неожиданный и неконтролируемый спад численности населения и резко снизится объем производства» .
Осознание тупика в дальнейшем наращивании материального потребления уже начало отражаться и на поведении людей. Упомянем, в частности, ширящиеся вегетарианство, downshifting и, главное — начавшееся коренное изменение поведения в сфере индивидуального потребления природных ресурсов. Крайними проявлениями такого сдвига являются радикальный антиглобализм, рост популярности левоэкстремистских движений, настаивающих на «отмене капитализма».
Мы, глядя из России на дискуссии о «зеленой» экономике и энергосбережении, зачастую видим лишь их экономическую сторону («хотят сэкономить деньги»). На самом деле всё намного глубже. Речь идет о смене ценностных критериев и оценок удовлетворенности собственным существованием.
Если во время становления демократии происходил процесс появления совокупного гражданина, который отдалял себя от государство на то расстояние, которое его устраивает, то сейчас происходит перепозиционирование человека европейской цивилизации по отношению к окружающей его природной среде. От добычи, эксплуатации «ресурсов» и проедания природы мы наблюдаем переход к партнерству с ней. Очевидные экономические последствия такого перехода:
— ограничение на долгосрочную перспективу количественного объема материального потребления нынешними стандартами европейского «среднего» среднего класса;
— становящееся нормой вторичное использование бытовых и промышленных отходов, максимальное расширение масштабов безотходных (в смысле выбросов в окружающую среду) производств;
— сокращение потребления продуктов переработки нефти (например, бензин), отказ от топливоемких видов транспорта (например, устаревших типов автомобилей), массовый переход на использование велосипедов и экологически чистого общественного транспорта;
— форсированное развитие альтернативных источников энергии, не требующих добычи невозобновимых ресурсов. 
Но это лишь одно из проявлений глобального процесса резкого возрастания роли этики в жизни современной европейской цивилизации. Уважение к окружающей среде, чувство единения с ней рождает и другие нормы поведения в обществе. Так, например, окончательно уходит в прошлое фетишизация материального успеха, стремления во что бы то ни стало стать богатым. Намного больше ценится — как с точки зрения общества, так и отдельного индивида — душевное равновесие, достоинство, соблюдение прав личности, нравственность. Это накладывает отпечаток и на современную политическую жизнь: считается неприемлемым брать и давать взятки (хотя такие случаи время от времени происходят), отвращение вызывает чванство политиков и государственных мужей, их неискренность.
Конкретные примеры можно увидеть хотя бы в связи с поведением теперь уже бывшего премьер-министра Великобритании Гордона Брауна.
В апреле 2009 года он публично принес извинения за действия своего советника Дэмиена Макбрайда .
В мае 2009 года он извинился за допущенные парламентариями злоупотребления системой возмещения расходов и даже пригрозил санкциями в отношении провинившихся избранников народа .
В апреле 2010 года Гордон Браун извинился перед членами правящей Лейбористской партии за бестактное поведение по отношению к избирательнице из Большого Манчестера .
Такого рода сбои во многом предопределили исход парламентских выборов 2010 года: лейбористы уступили власть коалиции консерваторов и либерал-демократов. Лидеры последних Дэвид Кэмерон и, особенно, Ник Клегг смогли резко поднять рейтинг своих партий в т.ч. и за счет стиля поведения. Не надо недооценить такие казалось бы мелкие, с нашей, российской, точки зрения, факты как передвижение по Лондону этих молодых политиков в основном на велосипеде, отсутствие на их автомашинах всяческих «мигалок», «спецномеров» .
Сфера политики также начинает очень сильно меняться из-за быстрого распространения Интернета. По мнению Президента России Дмитрия Медведева, развитие коммуникационных технологий и рост образованности граждан в обозримом будущем сделают возможным постепенный переход от представительной демократии к прямой. Традиционно представительную демократию рассматривали как высшую форму демократии через депутатов, представляющих волю народа. По мнению Дмитрия Медведева, это представление во многом устарело. «Представительная демократия лучше всего, но это устаревшее представление. С учетом того, какой уровень образования у наших граждан и вообще в мире, я абсолютно уверен, что элементы прямой демократии — не только обсуждение животрепещущих вопросов, не только социологии, просто дискуссии в блогах, а именно прямой демократии, — будут появляться в нашей жизни», — сказал он .
Конечно, речь не идет об отмене парламентов. Но процесс подготовки и принятия решений, касающихся любого уровня власти — от муниципалитета до страны — радикально меняется. Становится невозможным келейность, корыстный лоббизм, всевозможные неформальные сговоры между лицами, принимающими властные решения. И дело здесь не только в транспарентности. От пассивного созерцания граждане имеют все возможности перейти к непосредственному участию, во-первых, в выдвижении инициатив, во-вторых, их обсуждении (с обязательным участием государственных лиц) и, в-третьих, скорее всего, в голосовании. Институт референдумов может обрести «второе дыхание», превратившись, благодаря Интернету, из громоздкой и дорогостоящей процедуры в моментальное волеизъявление.
В этих условиях сильно меняется роль политических институтов. Парламенты, кроме голосований по второстепенным вопросам, становятся прежде всего местом для дискуссий, где наиболее опытные и квалифицированные люди предъявляют друг другу и обществу аргументы, которые и предопределяют исход всенародного интернет-волеизъявления. Политические партии всё более становятся виртуальными, наподобие недавно возникших в США «Tea Party Movement» (
http://teapartypatriots.ning.com) и «Coffee Party Movement» (http://coffeepartymovement.net. Общественные организации могут официально не регистрироваться, имея виртуальные и фактически бесплатные офисы, в то же время организуя людей на действия в чрезвычайно короткие сроки (несколько часов, например) и на больших расстояниях. Фактически речь идет о создании сети транснациональных НКО, которые могут быть объединены общей проблемой, например экологией, которая, как известно, не признает административных и государственных границ.
 В такой среде существенно трансформируется и роль государства. Оно  лишается еще большего числа функций (первая такая волна сокращений прошла при переходе от тоталитаризма или авторитаризма к демократии) в пользу саморегулируемых и общественных организаций. При этом оставшиеся государственные функции зачастую передаются в регионы и (или) муниципалитеты. За общенациональным уровнем остается, прежде всего, межгосударственное представительство, оборона и безопасность, налоговое и таможенное регулирование, установление минимальных социальных гарантий. В перспективе, в логике появления непосредственной демократии, вполне может реализоваться идея о делегировании властных полномочий «снизу вверх», от человека к наиболее близкому к нему уровню власти — местному самоуправлению. Это происходит через уплату налогов. Муниципалитет в свою очередь делегирует часть своих полномочий провинции, которая, в конечном счете, передает на общенациональный уровень вместе с соответствующим финансированием то, что ей не под силу .
 Таким образом, функции центральной власти и ее финансовые ресурсы формируются по «остаточному принципу», что из современной практики в отдаленной степени напоминает такие федеративные страны как США, Канада, Австралия, Германия, Швейцария и ряд других. Но и там роль местного самоуправления, видимо, будет существенно повышаться.
Разворот властной деятельности в сторону приоритета муниципалитетов повлечет за собой перекраивание не только взаимоотношений между бюджетами различных уровней власти, но и пересмотр структуры бюджетных расходов.
В связи с уменьшением числа осуществляемых функций государство будет стоить налогоплательщику меньше, чем во время господства бюрократии, когда развитие любой процесс сокращения числа чиновников «почему-то» приводит к росту их количества.
Зато существенно большее место в структуре бюджетных расходов займут социальные программы. Здесь и помощь депрессивным регионам (на что указывали Евгений Сабуров и Александр Шохин), и образование, и здравоохранение, и охрана окружающей среды, и многое другое из того, что будет оценено через механизмы непосредственной демократии каждым конкретным человеком и местными сообществами в качестве необходимого. Тем самым на новый уровень выйдет процесс социальной интеграции общества.    
Новое осмысление системы ценностей, реализация принципов самоограничения материального потребления, усиление социальной ориентации общественного развития вместе с продолжающейся технологической революцией на базе ресурсо-, энерго- и трудосбережения и быстрого повышения производительности труда сильно меняют структуру экономической активности и занятости.
Продолжится снижение числа людей занятых в сфере добычи и первичной переработки сырья, выработки электроэнергии. Зато вырастет число тех, кто непосредственно связан с производством человеческого капитала и удовлетворением социальных потребностей. В связи с неизбежным старением населения, повышения в нем доли пожилых людей возникнут мощные сектора экономики обслуживающие именно этот контингент. Намного больше людей будет занято и в системе медико-социальной реабилитации инвалидов, а также детей и взрослых, находящихся в сложной жизненной ситуации. Причем эти сектора будут представлены преимущественно некоммерческими организациями и малым бизнесом, реализующими общественный заказ (через соответствующее бюджетное финансирование, предоставляемое на конкурсной основе) на оказание тех или иных социальных услуг. В дополнение к этому еще более укрепится — и нравственно, и при помощи финансовых стимулов для жертвователей — институты благотворительности и волонтерства.
И еще один очень важный сдвиг, касающийся понимания сути глобализации. Когда об этом процессе заговорили как о факте в конце прошлого века, то речь шла о вестернизированной стандартизации жизни. Повсеместное появление закусочных «Макдональдс» стало нарицательным и, как известно, внесло свой немалый вклад в возникновение радикального антиглобализма. Но опасения от стирания границ появились (и существуют до сих пор) не только у радикалов, но и у широких общественных кругов стран, подвергшихся нашествию национально обезличенной массовой культуры и транснациональных корпораций, которые принесли унифицированные правила ведения бизнеса. Речь идет об угрозе национальной идентичности и потере, по крайней мере, значительной части государственного суверенитета.       
Но те сдвиги в общественном сознании, в целеполагании, о которых говорилось выше, могут серьезно изменить ситуацию. Так, например, пересмотр отношений с окружающей средой не может не привести к формированию ценностного института толерантности, т.е. уважительного отношения к «инаковости». Это распространяется и на этнические,  конфессиональные, социальные проявления. Конечно, данный процесс весьма сложен и непрямолинеен. Речь идет, в частности, о запрете на ношение паранджи во Франции и на строительство минаретов в Швейцарии. Но лучше пробовать зафиксировать нормы толерантности законодательно, идя по пути проб и ошибок, которые будут исправлены, чем отрицать саму необходимость поиска путей бесконфликтного и даже солидарного сосуществования многочисленных идентичностей, которые рождает цивилизация европейского типа. Именно в этом поиске механизмов сотрудничества «инаковостей»  и заключается суть глобализации XXI века.         

 Просматривающиеся перспективные тенденции личностного, общественного, политического и экономического развития характерны только для существующей цивилизации европейского типа. Она охватывает только страны т.н. «золотого миллиарда» (включая Японию, несмотря на ее историческое и культурное своеобразие)  . Как уже было сказано речь идет не о добровольном снижении достигнутых стандартов жизни, а об их сохранении и наполнении новым ценностным и социальным смыслом. Но остальное население земного шара (а это почти 6 миллиардов человек ) живет в условиях малообеспеченности (как, например, Россия) или даже нищеты. Поэтому задача добровольного самоограничения материального потребления перед ними пока не стоит. Именно на этом различии общественных мотиваций и начинает складываться новая суть конфликта между этими двумя неравными частями земной цивилизации.
 Если в XIX-XX веках наиболее сильные страны усиливали свою экономическую мощь и благосостояние жителей за счет эксплуатации остальной части мира, то сейчас «золотой миллиард» постепенно занимает оборонительную позицию по сохранению достигнутого как из-за попыток оставшегося мира взять реванш, так и в связи с нарастанием изнутри обществ наиболее развитых стран настроений покаяния за содеянное в колониальные времена. Отсюда — всё большие масштабы безвозмездной помощи менее развитым странам, которые, правда, никак не удовлетворяют запросов, предъявляемых к «золотому миллиарду». Отсюда и фактически уже полуоткрытые границы Европы, Северной Америки, Австралии для мигрантов из слаборазвитых стран.
 Но напряженность конфликта по очень условной линии «Север-Юг» не спадает. В последние годы к традиционной обличительной риторике присоединился терроризм, угроза бесконтрольного распространения ядерного и другого оружия массового поражения. Однако это не самое сложное. Куда труднее войти в положение друг друга, понять противоположную сторону. Этому мешают и объективные (прежде всего разница материального положения, тяжелое историческое наследие взаимоотношений и культурно-конфессиональные особенности), и субъективные (в первую очередь, игры политиков) причины.
 Чем закончится этот конфликт – отдельная тема. Однако не исключено, что еще достаточно долго он будет обостряться, одним из последствий чего станет настоятельная необходимость четко присоединиться к какой-либо одной из сторон. На какой же стороне окажется Россия?
Если говорить о параметрах развития экономики и достигнутом уровне жизни, то Россия является, по классификации международных финансовых организаций, среднеразвитой страной. Причем динамика этих параметров до кризиса, начавшегося в 2008 году, всё более сокращала отставание России, в частности, от стран «восьмерки».  Казалось бы, еще несколько лет и этот разрыв будет преодолен. Так, согласно принятой федеральным Правительством Концепции социально-экономического развития страны на период до 2020 года, «в 2015 — 2020 годах Россия должна войти в пятерку стран-лидеров по объему валового внутреннего продукта (по паритету покупательной способности)» . Сейчас, с точки зрения середины 2010-го года, всем экспертам уже очевидно,  что эта цель недостижима прежде всего из-за продолжающейся ориентации нашей экономики на примитивный экспорт необработанных природных ресурсов. Но проблема куда глубже: в России очень сильно испорчен инвестиционный и предпринимательский климат, что является прямым следствием отсутствия в стране критической массы работающих тех пяти институтов, присущих цивилизации европейского типа, о которых было сказано выше.                    
 Таким образом, если Россия всё же хочет встать в один ряд с наиболее развитыми странами, то нам надо пройти очень ответственный и тяжелый период модернизации всех основных сфер общественной жизни, а не просто заменить устаревшие «железки» на другие, более производительные. И как можно быстрее включиться в ту мировоззренческую работу, которая уже началась на совокупном Западе. Попытки занять промежуточную позицию, играть роль некоего посредника между двумя противоборствующими сторонами чреваты окончательной потерей шансов на реализацию европейского вектора развития России. Тогда прогнозные сценарии ведут нас к таким историческим тупикам как потеря территориальной целостности и национально-культурной идентичности, что, как представляется, не устраивает современное российское общество.

Евгений Гонтмахер,
заместитель Директора Института
мировой экономики и международных отношений РАН,
член Правления Института современного развития,
доктор экономических наук, профессор

журнал «Мировая экономика и международные отношения» (№10, 2010 г.)